pulema

Тяжело переплавить мысли, чувства и отношение к человеку в слова.
Это еще сложнее сделать, если нет жеста, взгляда, интонации.
И это практически невозможно, если ты человека никогда не видел.

P.S. Зато можно идеализировать всласть.

В юности страдала я одним недугом, который у выпускников филологических вузов чаще всего перерастает в хронический. Немочь эта проявляется в стремлении придать тексту излишнюю красивость, что достигается при помощи громоздких конструкций и малоупотребительных лексем с пометкой (устар.). Если на каждый абзац приходится менее пяти слов навроде "выпростал", "выспренный" и "облыжно", то такой текст им и публиковать зазорно. Меня эта хворь, по счастью, оставила, но не окончательно, и рецидивы еще случаются. Нет-нет, да и промелькнет какой-нибудь "пандан" или "цвет псиломелана" вместо всем понятного черного. Но основное осложение этой болезни - неспособность напитать текст витальными силами. И редкие слова просто накладываются на текст, как компрессы мертвяку.
Вообще, я считаю, что теория флюида в литературе имеет полное право на существование. Мне сложно сформулировать, что именно отличает живой текст от неживого, но я это чувствую всегда. Одно могу сказать наверняка - витальные силы в форме, а не в содержании, однако, даже если препарировать текст с точки зрения ритмики, выбора слов, уместности каких-то стилистических приемов, то выделить тот самый флюид, эссенцию жизни не удастся.

Вся порноиндустрия, ажурные чулки, корсеты, подвязки, перчатки из латекса и кожаные кляпы созданы извращенным человеческим умом лишь для минутного содрогания и нескольких капель семени. Желание близости всегда острее преосуществленной близости. И после соития первые несколько минут ощущается какая-то нутряная обида и ощущение обманутого ожидания. Вселенная, которая сжималась до размеров чужого зрачка, мгновенно расширяется, наваливаясь на вас разом - комнатой, звуками, доносящимися с улицы, ощущением собственного тела, утомленного и тяжелого. И потому для телесной любви нужны двое. Они хватаются друг за друга в надежде найти утешение и понимание, заполнить чем-то внезапную пустоту.

"В народной медицине дягиль применяют как общеукрепляющее и тонизирующее при нервном истощении, эпилепсии, истерии, бессоннице."
Травник

Интерес к делу Дягилева у меня проснулся после великолепных эскизов Бакста в музее современного искусства на Петровке. Потом был купленный в Питере альбом "Эпоха Дягилева" с работами Бенуа (а им еще восхищался Набоков), Грабаря, Малявина, Коровина и Лансере. Теперь в Третьяковке на Крымском валу открылась выставка "Видение танца" к 100-летию "Русских балетов".

Организаторы выставки обещают разнообразнейшую экспозицию: афиши, костюмы и декорации, эскизы к ним, занавесы, фотографии танцовщиков и балетных мизансцен, портреты деятелей искусства. Впервые в России будут показаны около 50 подлинных костюмов для «Русских балетов», в том числе такие раритеты, как конструктивистские костюмы к балету «Шут» по эскизам М.Ларионова и расписанные вручную костюмы А.Матисса к балету «Соловей».

Вот и будет нам общеукрепляющее средство.

За последние несколько недель я прочла два романа-становления. "Волшебную гору" Томаса Манна и "Бремя страстей человеческих" Уильяма Сомерсета Моэма. Авторы практически ровесники (Манн родился в 1875, а Моэм в 1874 году), но романы написаны с разницей в 9 лет."Бремя страстей..." в 1915 году , а "Волшебная гора", соответственно, в 1924.
Несмотря на временной разрыв, в романах на первый взгляд много общего. И "Волшебная гора" и "Бремя" описывают жизнь молодых людей от рождения до примерно 30-ти лет. Оба героя (Ганс Касторп в "Волшебной горе" и Филип Кэри в "Бремени) рано теряют родителей, воспитываются родственниками, растут замкнутыми и задумчивыми. Наиболее обстоятельно в романах описывается период становления личности от юности до зрелости, оба протагониста меняют свои убеждения, отказываются от профессий, которые были выбраны ими в молодости, и оба увлекаются врачебным искусством.

Можно сказать, что Ганс Касторп и Филип Кэри бегут от того, что было выбрано за них. Ганс оставляет работу инженера на верфях, остается в туберкулезном санатории, где навещал больного кузена, оправдывая свое бегство неявными симптомами болезни. Кэри уезжает в Париж, где пытается стать художником. Но герой Манна гораздо более реалистичен, на протяжении всего повествования он развивается поступательно, не отбрасывая предыдущий опыт, а переосмысляя его. Кэри больше похож на идею, которую Моэм пытался воплотить. Он резко меняет свои убеждения, заместо священника решает стать художником, потом пытается найти себя в банковском деле, а в конце концов становится врачом. Филип напоминает плохо склеенный коллаж - он противоречит сам себе, испытывая к одним и тем же людям то благодарность, то пренебрежение. Так он желает смерти дяде, чтобы получить наследство, необходимое ему для окончания учебы в университете, но при этом через пару страниц возле одра умирающего искренне сопереживает ему.

И Ганс, и Филип проживают любовную историю, но если для Ганса все логично проистекает из свойств его характера - он долго не решается признаться, его чувство к мадам Шоша тесно переплетено с воспоминаниями из детства, и потом, когда она уезжает, он отпускает ее, как будто иного развития событий и предположить нельзя, то у Филипа все не так. Его волею Моэма бросает в пучину сомнительного чувства к официантке (глупой, ограниченной женщине), противиться этому чувству он не может, на протяжении книги три раза повторяется один и тот же сюжет - бедняга Филип все готов сделать ради Милдред, а она предает его, напакостив напоследок. Почему-то "Бремя страстей человеческих" хочется назвать мещанским романом, особенно после слащавой концовки - герой обретает в хмельнике юную невесту, дочь своего лучшего друга, делает ей предложение, открывает свою врачебную практику и живет тепленько.

У Манна же все куда жизненнее - после семи лет в туберкулезном санатории, Ганс, как бабочка, выбирается из своего кокона в неизвестность. Он вызрел для новой жизни, но окружающий мир, возможно, и не даст ему этого шанса. Покинув санаторий, Ганс отправляется на войну. Роман заканчивается.

До ломоты в костях, до бешенства, до скрежета зубов хочется что-то изменить. Четко даже не могу сформулировать, что именно.

Надо себя принудить написать хоть что-нибудь, ибо это структурирует мысль. Мою вялую, ватную мысль.
Посмотрю обязательно "Первый отряд", надеюсь, там много Масодова. Вот бы когда-нибудь кто-нибудь снял мультфильм по книге "Сладость губ твоих нежных". Снимать по Масодову фильмы невозможно. Я вам расскажу, почему, если интересно.

В InArtis обещают Дали, наверное, графика, но все равно обязательно загляну туда. Я так давно не гуляла по городу одна, и очень соскучилась по Москве. Хочу выйти в субботнюю смурь на полупустые улицы, заглянуть в книжный на Павелецкой, пройтись по Замосковоречью, потом к МАРХИ и до Трубной.
Еще хочу пятитомное собрание сочинений Газданова, какую-нибудь москвоведческую литературу о Зарядье и Рождественке и новые духи.

Скоро мне будет 23. А я после 23000 Сорокина достаточно продолжительное время находилась под влиянием этого числа. Посмотрим, что мне принесет мой новый возраст.

Кто-нибудь знает немецкоязычных исполнителей шансона? Вот если бы кто-нибудь так же здорово пел на немецком, как Wende Snijders на голландском.

Улисс, как и следовало ожидать, великолепен. Всем рекомендую спектакль, тем более что билеты относительно недорогие, видно из зала прекрасно, да и само здание Новой сцены "Мастерской Петра Фоменко" оставляет впечатления самые приятные - можно сидеть на кремовых подушечках, изящно разложенных по мраморным ступеням, можно выходить на балкон, обращенный прямо к Москва-реке, мешая табачный дым с водными испарениями и глядеть на лингамы Москвы-Сити.

АРТ МОСКВА - приют скучающих домохозяек, приобретающих на стенку черные ящики с живыми картинками. Приглянулось едва ли две-три работы, все прочее - профанация, компиляция и паразитирование на чужих идеях.

"Не игрушки" в Третьяковке на Крымском валу порадовали только головоломками 30-х годов, все прочее - собранный по свалкам мусор, которому пытаются приделать "легенду". Чего стоит чебурашка Александра Виноградова с вареными яйцами на ушах, о котором разглагольствовали двое эстетов на пресс-конференции. Дескать, аллюзии на тоталитаризм, невероятная пластичность, которой не добиться скульпторам...На "Не игрушках" в списке участников упомянут и достопочтенный Герман Виноградов (родственники или однофамильцы?) особенно памятный мне по выступлению в культурном центре ДОМ.

А вот в залах искусства второй половины ХХ века ждало настоящее откровение (и как я раньше на них не набрела? Наверное, вытащили из фондов) в виде работ московских концептуалистов - Дмитрия Александровича Пригова, Эрика Булатова (хотя я его наблюдала на "Русском леттризме"), Льва Семеновича Рубинштейна (его картотека гениальна) и СРКН. Владимир Георгиевич был представлен одной работой в рамках стенда "эстетика мусора" - в витрине на грязно-бирюзовом одеяле в ржавых пятнах в определенном порядке разложены бидон, чашки, деревянные палки с обмотанным тряпками концом, усохший кусок хозяйственного мыла и прочий хлам. Рядом написанное от руки письмо в стиле Мартина Алексеевича с подробной инструкцией, чтобы "зделать как надобно", где предлагается разместить палки в сраме, в бидоне мешать "говны" и так далее. Ох, как же угадываются любовь СРКН к абсурдным ритуальным обрядам и манипуляциям с фекалиями, как прослеживаются в одной этой работе и заклинания из "Насти" и жреческие действия из "Эроса Москвы". В этом же зале размещена серия снимков, на которых был узнан Пригов (по безумным глазам) и юный СРКН в пальто.

А еще Владимир Георгиевич ведет блог!

Лето похоже на пылкую влюбленность – быть сытым земляникой поцелуев, проговорить взахлеб обо всем на свете до самого утра, а потом расстаться без сожаления.
Осень – вызревшая, рябинно-горькая любовь. Слово уступает молчанию. Страсть нежности.
Ослепленный летними лучами влюбленности, ты не видишь человека. Осень-любовь открывает тебе его таким, какой он есть – без мишуры листьев, голый, с шершавой грубой корой и трещинами.
Лето отдает тепло щедро, и нет нужды поддерживать его – влюбленность так горяча. Но чтобы согреться осенью, нужно беречь любовь.

О чем можно рассказать этой ласковой осенью? Во мне столько любви, что хочется отдавать ее, не зная меры. Наступило самое лучшее время, потому что "В моем мире всегда будет осень. Ранняя осень. Сентябрь."

Уничтожать здоровое и человеческое в себе, разрушая социальные связи, вырывая привязанности и изощренно терзая свой организм - непростая задача. Необходимо постоянно сохранять ощущение осознанно выбранного пути, каждый куб или рюмку без виляний перед внутренним цензором считать тем, чем они являются - ядом. И методично вливать этот яд - через устьице шприца ли, через уста, обжигая глотку этанолом. Идти и идти к своей пустоте.

_______________________________________________________________________________


В опьянении есть скрытая прелесть, красота низвержения, патетичность надлома. По-моему, нет ничего бессмысленнее и прекраснее лихорадочно блестящих глаз, пунцовых щек, спутанных волос и бессвязных рыданий захмелевшей девушки. Алкоголь не должен пробуждать инстинктов, он должен взывать к совести, и тогда полагается плакать-плакать, и искать ласковых ладоней, что лягут на горячечный лоб и утешат. Только ведь их не будет, потому что кому нужна пьяная девка на ступенях детской площадки? И правильно - так совесть жалит еще больнее, и слезы слаще.

Прохладные ладони осени берут мое разгоряченное лицо, она вглядывается в меня свинцовыми глазами и целует рябиновыми, терпкими губами, кажется, в самое сердце.

С момента вызревания моей идентичности, то есть лет с 13, меня всегда томило несоответствие моего содержания и формы. Мне хотелось иметь огромные глаза, выдающиеся скулы, изящный нос, хрупкие ключицы и длинные пальцы. Чтобы при одном взгляде на артистическую сутулость или на эльфийские уши становилось ясно - человек необычный. Чтобы складывать острые коленки, прятать лицо в волнах волос и сочинять новые созвездия по родинкам. Но я была всегда до слез заурядной и по-глупому милой девочкой. Мне хотелось выкидывать сумасбродства и писать дерзкие стихи, оставлять вмятины от каблуков на паркете, носить красные платья с глубоким декольте и испепелять взглядом, но я таскала классный журнал, исправно получала свои пятерки и играла в Counter Strike после уроков в кабинете информатики, потому что дружить с мальчишками у меня выходило гораздо лучше, чем встречаться с ними.
Я патологически правильная девочка с соотвествующей внешностью надежного и ответственного человека, который вздохнет и пойдет делать, если никто больше не возьмется, потому что мне стыдно. Я никогда не забываю взять в дорогу мыло или зубную щетку, я звоню в галереи, перед тем, как пойти туда, чтобы удостовериться, что все работает, я бронирую столики даже в тех ресторанах, где наверняка окажется с десяток свободных столов. Перед тем, как идти куда-то, я смотрю адрес на карте, распечатываю ее для себя и в примечаниях указываю телефонные номера.
Как же мне от себя скучно.
Добрые глаза, округлые черты лица, такой принимающий покорно все запахи мира нос, податливый мягкий рот, теплые ладони и округлый живот. Тоска.

Самое лучшее - избавиться от зависимости и научиться пользоваться человеком. Тогда не бывает больно. И сразу прощается все, что хотелось исправлять. Ведь вещи тоже бывают с щербинкой.

Иногда мне бывает страшно. Это нутряной страх, его не залить вином, не вышептать на ухо, даже самому родному и близкому. Не стоит надеяться также, что завтра или когда-нибудь там морок рассеется, все покажется смешным и детским, и мир согреет тебя ласковым дыханием. Просто страх нырнет поглубже, на дно, до поры до времени.

Иногда мне кажется, что добра нет. Нет справедливоcти и нет правды. Может быть завтра я сумею заставить себя поверить в обратное. А если нет...?

Когда я была маленькой, я разговаривала с деревьями. Точнее, с одним деревом - старой, кряжистой липой, которая росла недалеко от летнего домика в лагере СОЛ МИЭМ.
Не помню, как возникла эта странная дружба, в лагере было много моих сверстников, мы играли на песчаном пляже, женили наших кукол, кушали бузину, от которой язык синел, как у чау-чау, но меня отчего-то тянуло вечерами или после обеда, когда все погружалось в жаркий сон, посидеть на ее развесистом, шершавом суку. Давно стерлись из памяти детские тайны, которые я поверяла моей липе, забылись обиды и поблекли мечты. Ей спилили могучие, широкие ветви, оставив пару сухих обрубков, напоминающих культи. Детство кончилось.

Мы можем быть счастливы, безумно, безудержно, бесконечно. Так какого же все иначе? 

Нет более мелкой и более сладкой для меня радости, чем радость от сравнения. Народная мудрость о падшей корове соседа тут ни при чем - я не упиваюсь чужими горестями, но для гармонии с собой мне необходимо знание о том, что я при равных условиях смогла больше.

Есть у меня один душевный недуг, доставляющий мне временами значительное беспокойство. Вот и вчера, когда зал МТЮЗа рукоплескал актерам театра Виктюка, я снова ощутила это. Будто сознание смещается куда-то в сторону, уходя из тела, и я смотрю на себя, сидящую, держащую сумку на коленях, поправляющую выбившиеся волосы как-то сбоку. Я подолгу могу разглядывать свои ладони или отражение в зеркале, удивляясь форме, в которую заключено мое содержание, но обычно ощущение отстраненности не так сильно, как это было вчера.

Есть еще одно свойство, которое с годами проявляется все острее - я не могу читать переводную художественную литературу. То есть, разумеется, слова складываются в предложения, и смысл не ускользает, но всегда присутствует ощущение утраты достоверности. К счастью, книг, написанных на русском языке, много. И я очень люблю Лескова, Куприна, Бунина, Чехова, Набокова, Газданова, Леонида Андреева. Недавно, убоявшись крупных форм Сергеева-Ценского (три тома "Севастопольской страды"), прочла несколько его рассказов. Оказывается, в свое время получил даже Сталинскую премию, а ныне почти забыт.

"Всё, что ты делаешь, ты делаешь только из-за любви. Иначе ты просто сидел бы на земле и выл от ужаса. Или отвращения".
В.Пелевин

Как же гадок род человеческий. Меня выворачивает от вида людей и от собственного отражения в зеркале. Омерзителен в физиологических своих проявлениях - волосы, ногти, выделения, гной, сукровица, ушная сера, сперма, пот. Тошнотворен, уродлив.
Но это лишь полбеды, потому что главное уродство человека в его сути. Лживое, показное благочестие, усредненность мысли, трусливость, садистическое наслаждение от унижения другого, леность, порочность, жадность. Человеческое зло мелко, гадливо, дрожаще и липко. Копошение червей в куче перегноя. Дело не в национальности, менталитете или возрасте - дело в изначальной скверне человеческой.